Катарина (katarinagorbi) wrote,
Катарина
katarinagorbi

Categories:

Прощай… — И здравствуй!..

    *****

Так назыается книга Людмилы Никеевой...
Вернее - книга называется :" Прощай… — И здравствуй!.. Лазарев год...( Два дневника )"
Читаю...а сердце просто разрывается на части...КАК можно такое вынести ? Как можно такое пережить ?...
-
ПРОЛОГ
-
30 октября 1972 года в 16.29 одна пригородная электричка подходила к станции Д., другая – тоже в 16.29 отправлялась с нее. По причинам, навсегда оставшимся неизвестными, между этими двумя составами оказалась девочка. Завихрением воздуха ее швырнуло о рельсы затылком.
Уже в 16.52 она была доставлена «скорой помощью» в больницу Эрисмана. Однако сделать что-либо оказалось невозможно: врачи констатировали мгновенную смерть.
Эта десятилетняя девочка – моя дочка.
…В то невообразимо далекое теперь уже время, которое сегодня представляется мне временем какого-то «космического одиночества», моим единственным другом, молчаливым, но безотказным, стал дневник. Он принял на себя первый шквал потери. А потом – на долгие годы эта школьная тетрадь легла в укромную глубину книжного шкафа: надо было как-то жить дальше. А еще долгие годы спустя… я приняла Святое Крещение. И лишь через два года после этого набралась мужества снова взять в руки ту тетрадь… А спустя какое-то время… попросила прочесть ее недавно обретенного духовника, отца К. Он прочел. И возложил на меня своего рода послушание: я должна была сделать свой опыт изживания горя доступным другим. «Но это же антиопыт, – возразила я по некотором раздумьи, – это опыт человека, надеявшегося только на свои силы, на других людей, не знавшего, что «без Него творити не можете ничесоже»». «А вы напишите своего рода постскриптум, взгляд из сегодня», – ответил он.
…Когда я перепечатывала (и чего же мне это стоило!..) свой дневник тридцатилетней давности, так хотелось иногда что-то подправить (например, написание слов «Бог», «Боже» с маленькой буквы) или убрать: так иногда было стыдно – за то, какое тяжкое и неудобоносимое бремя представляла я тогда для окружающих, за свою неблагодарность людям, наконец, за упорное нежелание впрямую сформулировать свою вину, не прикрывая ее «словесами лукавствия». И, однако, я оставила в неприкосновенности всё…
Написать «постскриптум» оказалось еще труднее, хотя и по другим причинам. Но я помню, как жадно выискивала по свежим следам трагедии в любом попадавшемся мне под руку чтении хоть что-то, что дало бы хоть какой-то ответ на мучившие меня вопросы, вопросы, вопросы, а особенно такие: куда девается после смерти человека все то, чем жила его душа, сердце, разум? неужели в никуда? и какой тогда во всем этом смысл?.. И я искренне надеялась, что хотя бы кто-то, мучающийся подобными же вопросами, найдет здесь для себя утешительный ответ.
-
20. 02. 73
-
Вот уже ровно месяц живу я здесь, на Васильевском острове, – живу совсем одна, потому что осиротела. Я – осиротевшая мама. Глубину этого сиротства не измерить, хотя, как бы велика она ни была, наверное, она все же меньше, чем несостоявшееся Викино сиротство. В этом – горькое и странное утешение. Хотя если бы мне предоставили выбирать – уйти отсюда мне или ей, ответ мог бы быть только один: мне. Грустная диалектика.
Смотрела «Солярис» и думала: окажись я там – материализовался ли бы Викин дух? Говоря точнее – виновна я перед нею или нет?
А. как-то сказала мне: «Мы всегда виноваты перед ушедшими». Да, это так. Она всегда считала меня идеальной матерью, но я-то знаю, что это не так. Но я была права и тогда, когда говорила: «Я была Вике хорошей матерью». Не для себя – для нее. Это могу понять и знать только я одна. Долго я еще буду находить pro et contra своей вины перед этой девочкой. Я знаю: ближе и любимее меня у нее никого не было. Но вот она стала по-настоящему нужна мне совсем незадолго до своего внезапного ухода.
Я любила гвоздики. Теперь их никогда не будет у меня в доме. Этого символа трагически оборвавшейся, незавершенной любви. Поймет ли кто-нибудь, что это такое – незавершенная любовь к своему ребенку? Наверное, если быть честной, это от комплекса вины. Я виновата перед нею не в большей степени, даже, наверное, в гораздо меньшей, чем многие другие матери, но, на их счастье, им не дано ощутить свою вину, ибо дети их вырастают и уходят отсюда тогда, когда этому положено свершаться, то есть после своих родителей.
Милая моя девочка, как хорошо, что так дружно прошло наше последнее утро – то единственное, первое и последнее в твоей школьной жизни, когда я специально осталась, чтобы самой собрать тебя в школу. В последнюю неделю у нас с тобой был один не очень хороший вечер, но я сгладила его, взяв тебя на ночь к себе в постель. Не зная еще тогда, что в последний раз буду ощущать рядом твое горячее, худенькое тельце. Тельце лягушонка, жеребенка… И когда в свой последний час ты шла одна в свой последний путь – я знаю, ты не думала обо мне плохо. У тебя была перед тем тяжелая неделя – плохо с ребятами, плохо с бабушкой, но со мной все было хорошо. Ведь правда, Витулик?
Ты помнишь, как нравился тебе фильм «Он пошел один»? Ты тоже пошла одна, бедная моя Девочка, ты была слишком умной для своих ребят, а люди вообще этого не любят. И если можно ставить это в вину, то я, без сомнения, виновата в том, что развила твой интеллект до такой степени.
Ты не была не от мира сего, но жизнь духа всегда преобладала в тебе над прочими человеческими началами. А духовным людям жить всегда тяжело. И если можно искать в этом утешение (и для тебя, и для меня) – то будем утешаться тем, что жизнь твоя не могла бы быть легкой. Ты не была совсем лишена кожи, но и толстокожей тебя ни в коей мере не назовешь.
Здесь, в этой комнате, ты везде. И, наверное, именно поэтому я не люблю уходить отсюда – уходить от тебя. Ты со мной здесь, а я с тобой. Там, на Южном, – твоя вещная оболочка, в твоей любимой пионерской форме, к которой ты еще не успела охладеть, в твоей любимой красной пилотке – но там только твоя оболочка, не более. А здесь, со мной, – вся твоя маленькая, вернее, короткая, внутренняя жизнь. И со мною она пребудет – пока буду я.
Никто больше не назовет меня мамой. Это монопольное право всегда останется за тобой. Я была, есть и останусь Викиной мамой. Я буду верна твоей памяти. И, что бы кто бы ни говорил, – если для кого-то (кого никогда не будет) я стану лучшей мамой, чем была тебе, моя Девочка, это будет обидно. Нас будет только двое. Ни в ком ты не повторишься, и я не хочу искать этого повторения. Это было бы сделано только для меня самой, не для тебя, а то, что мне еще суждено сделать в своей жизни, мы будем делать вдвоем. Не для меня – для тебя.
Теперь я знаю, что буду жить, хотя по-прежнему этого не хочу. Какой смысл я обрету в этой своей новой жизни – я еще не знаю, но знаю, что обрету.
Знаю и то, что воссоединюсь с тобой именно тогда, когда вновь захочется жить. Это и будет искуплением вины. О какой вине я говорю – я еще продумаю. Не найду оправдание себе, а постараюсь быть честной – перед тобой и перед собой. Надо набраться мужества сформулировать все точно и честно. Может быть, сделаю это нескоро, но сделаю. Для этого надо вернуться к жизни, а пока я еще не слишком уверенно нащупываю к ней путь. Чистым разумом – а надо делать это с помощью чувства. А способность чувствовать что-нибудь иное, кроме утраты, потерянности и бесконечного одиночества, я еще не обрела.
Человек, чтобы жить, должен кого-то или что-то любить. Тебя у меня больше нет, и, что бы я себе ни говорила, хотя любовь моя к тебе теперь более сильна и глубока, чем при жизни твоей, она по необходимости платонична. А надо любить – солнце ли, море, снег, зелень, книги, мужчину, – но не могу пока.
Сейчас ты у меня в сердце, раньше же была где-то глубоко внутри меня, но не в сердце. Теперь ты заняла то место, которое принадлежит тебе по праву, никого там больше нет. Если быть точной, ты угнездилась там еще при жизни, но совсем незадолго до ее конца. Но, странное дело, меня преследует мысль, высказанная человеком, которого ты не знала и никогда уже не узнаешь: «Пока человек что-то или кого-то очень сильно любит – с ним ничего не может случиться». Я долго и сильно любила, и эта любовь оттесняла тебя, разлюбив же и освободив место в сердце для тебя – тотчас же тебя лишилась. Диалектика, диалектика на каждом шагу…
Все, что я здесь говорю, – странно, непонятно, страшно, может быть, даже, но мне от этого легче. Это разговор с тобой, которого не могло быть, пока ты была здесь, но это разговор по душам.
В 19 лет я писала: «Как я хочу успокоиться, ни о ком и ни о чем не думать. А я все думаю, думаю и думаю. И всегда буду думать. Так уж случилось».
-
Продолжение по ссылке :
https://azbyka.ru/parkhomenko/proshhaj-i-zdravstvuj-lazarev-god.html
Tags: книга, что читаю
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments